· Vir · gravissimae · antiquitatis · C

Сила, брат, — она, как известно, в правде. Теперь осталось выяснить: в чем правда, брат? А правда, брат, в том, что сил больше нет врать. Нету сил, реально. Грубо врать нет сил, изобретательно врать нет сил, тайно врать нет сил, открыто врать нет сил. И тут возникает особая разновидность правды — «пиздец-правда». Она вроде трын-травы — произрастает на почве, основательно удобренной похуем, то есть возникает там, где тебе уже просто похуй, чем твоя правда чревата. Потому что сил же нет!




Вон недавно кандидат в мэры хорватского города Пролозак вышел на выборы со слоганом «Все мне — ничего вам!» Прямо так чувак и сказал: ребята, я собираюсь стать мэром, чтобы обдирать свой народ как липку. А если мне будет хорошо, то и вам чего-нибудь перепадет. Народ тут же отдал ему свои голоса. Потому что нет уже сил врать. Сил нет. Нет сил врать у американки, сбежавшей со скамьи присяжных во время процесса, — и она прямо говорит: «Ребята, ну это был пиздец скучный суд, не было больше моих сил слушать вашу тягомотину». И теперь даме с большой вероятностью даже штраф не придется платить. Потому что пиздец-правда отличается от просто-истины еще одним волшебным свойством: ее все знают, но никто вслух не говорит. Всем же было скучно: судье, остальным присяжным, защитнику, обвинителю — даже подсудимым, наверное, было скучно. И вот, наконец, кто-то сказал об этом вслух. Спасибо тебе, добрая женщина, — нам всем полегчало.

Говорить правду, как известно, легко и приятно. Говорить пиздец-правду — окрыляюще легко и оргиастически приятно. Вот одна журналистка вылила в аквариум шампунь. Рыбки умерли в муках. Их хозяйку судили за жестокое обращение с животными — и оправдали. Соври она про временное помешательство — сколько бы ее адвокату пришлось возиться с медэкспертами! Но пиздец-правда — в ней же спасение для всех нас (кроме рыбок, увы). «Я хотела доказать, что в шампуне есть токсины. И доказала — рыбки-то умерли!» Ну гениально же. Небось, адвокат заявил, что его подопечная еще и пила этот шампунь. А в нем — токсины. Они ее ночью подговорили вылить остатки шампуня в аквариум. Действовали тайно, изнутри. Если бы не пиздец-правда, мы бы никогда не раскрыли их заговор.



Хотя пиздец-правда может, конечно, обернуться и лихом тоже. Вот в Мюнхене украли попугая, который когда-то сказал проходящему мимо мэру: «Ты — жопа!» Мэр так проникся, что стал наведываться к попугаю в гости и подолгу с ним беседовать. А недавно Люди в Черном запихнули попугая в машину и увезли. Наверное, решили, что пиздец-правда заразительна: мэр с наслаждением говорил ее попугаю, а попугай с наслаждением сообщит пиздец-правду о мэре им, Людям в Черном. Да, сначала, конечно, придется сделать так, чтобы у попугая больше не было сил врать. Но, скажем, суток в одной клетке с Котом-Пауком наверняка же хватит? У Кота-Паука больше не было сил притворяться, что коты готовы покорно стоять перед закрытой дверью, пока их не впустят внутрь. Вместо этого Кот-Паук просто пошел по стене и вошел в окно. Другие коты его теперь, наверное, линчуют за раскрытие видовой тайны, но пиздец-правда тем и отличается от банальной истины, что тебе уже просто насрать, линчуют тебя или нет. Пиздец-правда — это игра открытыми картами. Например, пиздец-правдивые родители могут больше не пичкать ребенка рассказами о важности домашних заданий, а просто привязать ему к ноге девятикилограммовую гирю с таймером. Понимают эти родители, что ребенок имеет право ночью этой гирей им головы проломить? Понимают. Но у них нет сил. И у ребенка нет сил. И все в курсе этого расклада, и никаких претензий. Понимает мэр белорусского города Высокое, что пенсионер, которому он отказался помочь в разделе сарая, имеет право его избить (это явно была особая неделя для всех мэров мира)? Понимает. И терпит. Потому что пиздец-правда — это вам не просто-истина. Она существует как бы даже и безо всяких доказательств. Просто на уровне понимания одним человеком, что у другого человека нету больше сил. Ну нету сил же.



Истина — вещь нехитрая: «Дуб — дерево. Роза — цветок. Россия — наше Отечество. Смерть неизбежна». С правдой дела, конечно, обстоят гораздо сложнее. Дуб — дерево. На дубе — златая викторианская цепь: простая англичанка выкопала ее из богатой похуем земли вместе с огромным кладом, который не хочет продавать, потому что этот клад просто ей нравится. На цепи — белорусский сарай. В сарае — Кот-Паук. В коте — Попугай-Говорун. В попугае — девятикилограммовое яйцо с таймером. Три... Два... Один... Бабааах! — обнажилась правда. Страшно? Страшно. Потому что теперь одно неловкое движение — и нам конец. Но зато игла, то есть правда, она с этого момента в наших руках. В наших собственных.



А в правде, брат, — сила.

Линор Горалик / 26.05.09 00:00

Накануне его нового отъезда ночь была уже предве-сенняя, светлая и ветреная. За домом волновался сад, и все долетал оттуда разносимый ветром злой и беспомощ-ный, отрывистый лай собак над ямой в елках: там сидела лисица, которую поймал в капкан и принес на барский двор лесник Казаковой.
Он лежал на тахте на спине с закрытыми глазами. Она рядом с ним на боку, подложив ладонь под грустную головку. Оба молчали. Наконец она прошептала:
-- Петруша, вы спите?
Он открыл глаза, посмотрел в легкий сумрак комнаты, слева озаренный золотистым светом из бокового окна:
-- Нет. А что?
-- А ведь вы меня больше не любите, даром погубили, -- спокойно сказала она.
-- Почему же даром? Не говори глупостей.
-- Грех вам будет. Куда ж я теперь денусь?
-- А зачем тебе куда-нибудь деваться?
-- Вот вы опять, опять уедете в эту свою Москву, а что ж я одна тут буду делать!
-- Да все то же, что и прежде делала. А потом -- ведь я тебе твердо сказал: на Святой на целое лето приеду.
-- Да, может, и приедете... Только прежде вы мне не говорили таких слов: "А зачем тебе куда-нибудь деваться?" Вы меня правда любили, говорили, что милей меня не видали. Да и такая я разве была?
Да, не такая, подумал он. Ужасно изменилась.
-- Прошло мое времечко, -- сказала она. -- Вскочу, бывало, к вам -- и боюсь до смерти и радуюсь: ну, слава Богу, старуха заснула. А теперь и ее не боюсь...
Он пожал плечами:
-- Я тебя не понимаю. Дай-ка мне папиросы со столика...
Она подала. Он закурил:
-- Не понимаю, что с тобой. Ты просто нездорова...
-- Вот оттого-то, верно, и не мила я вам стала. А чем же я больна?
-- Ты меня не понимаешь. Я говорю, что ты душевно нездорова. Потому что подумай, пожалуйста, что такое случилось, откуда ты взяла, что я тебя больше не люблю? И что ж все одно и то же твердить: бывало, бывало...
Она не ответила. Светило окно, шумел сад, долетал отрывистый лай, злой, безнадежный, плачущий... Она тихонько слезла с тахты и, прижав рукав к глазам, подергивая головой, мягко пошла в своих шерстяных чулках к дверям в гостиную. Он негромко и строго окликнул ее:
-- Таня.
Она обернулась, ответила чуть слышно:
-- Чего вам?
-- Поди ко мне.
-- Зачем?
-- Говорю, поди.
Она покорно подошла, склонив голову, чтобы он не видал, что все лицо у нее в слезах.
-- Ну, что вам?
-- Сядь и не плачь. Поцелуй меня, -- ну? Он сел, она села рядом и обняла его, тихо рыдая. "Боже мой, что же мне делать! -- с отчаянием подумал он. -- Опять эти теплые детские слезы на детском горячем лице... Она даже и не подозревает всей силы моей любви к ней! А что я могу? Увезти ее с собой? Куда? На какую жизнь? И что из этого выйдет? Связать, погубить себя навеки?" И стал быстро шептать, чувствуя, как и его слезы щекочут ему нос и губы:
-- Танечка, радость моя, не плачь, послушай: я приеду весной на все лето, и вот правда пойдем мы с тобой "во зеленый сад" -- я слышал эту твою песенку и вовеки не забуду ее, -- поедем на шарабане в лес -- помнишь, как мы ехали на шарабане со станции?
-- Никто меня с тобой не пустит! -- горько про-шептала она, мотая на его груди головой, в первый раз говоря ему "ты". -- И никуда ты со мной не поедешь...
Но он уже слышал в ее голосе робкую радость, надежду.
-- Поеду, поеду, Танечка! И не смей мне больше говорить "вы". И плакать не смей...
Он взял ее под ноги в шерстяных чулках и пересадил ее, легонькую, к себе на колени:
-- Ну скажи: "Петруша, я тебя очень люблю!"
Она тупо повторила, икнув от слез:
-- Я тебя очень люблю...
Это было в феврале страшного семнадцатого года. Он был тогда в деревне в последний раз в жизни.

22 октября 1940